Дядя Витя умер в самый неподходящий момент — тридцатого декабря. В районной больнице патологоанатом уже ушел на каникулы, а санитары разводили руками: «Холодильники переполнены, праздники, везите домой. Третьего числа справку дадим, тогда и закопаете». Пришлось забрать тело самим.
Зима в тот год была лютая. Пока везли дядю Витю в открытом кузове «Газели» до поселка, он промерз до состояния ледяного монолита. Тело стало тяжелым и неподвижным, как гранитный блок.
Дом у дядьки был старый, с большой кирпичной печью посередине. Мы занесли тело и положили его на обеденный стол, застеленный клеенкой — гроб ставить было не на что. Мать суетилась, плакала, трогала его лоб и причитала, что нужно растопить печь посильнее, чтобы душа покойного не замерзла.
Я пытался спорить, объяснять, что нагревать нельзя — потечет и появится запах. Но мать не слушала. Она набила топку березовыми дровами, открыла заслонку, и через час дом наполнился духотой и жаром. Воздух стал плотным и сладковатым, а температура подскочила до тридцати двух градусов.
Когда мать с теткой ушли договариваться насчет поминок, я остался один. Сидел в кресле, листал новости, слушал гудение печи и треск дров. Жара была невыносимой, пот тек по спине, а тело дяди Вити лежало на столе, покрытое инеем, который начал таять.
Около полуночи я услышал звук капающей воды. Сначала тихо, потом громче. Вода стекала с одежды и волос покойного, падала на клеенку и пол. Его лицо, синее и спокойное при доставке, теперь приобрело багровый оттенок и блеск от конденсата. Казалось, ему жарко.
Прошло полчаса. Слышался сухой, резкий треск. Правая рука дяди Вити дернулась, распрямилась, с глухим стуком упала на стол. Я пытался убедить себя, что это физика — расширение мышц и сухожилий от нагрева. Но когда грудь подалась вперед, а веки медленно приподнялись, стало ясно — это невозможно объяснить обычной наукой.
Тело напряглось, выгнулось дугой, стол заскрипел. Он начал двигаться рывками, как сломанный механизм, с бессмысленными глазами, зрачки дрожали. Он поднялся на стол, смотрел на свой живот, где был грубый шов от вскрытия. Пальцы цеплялись за рубашку, рвали шов, черные нитки рвались, а из раны исходил резкий запах гнили и формалина.
Я понял, что нужно бежать. Стол перекрывал путь к двери, я схватил тяжелый горшок с геранью и обрушил на голову дяди Вити. Хватка ослабла, я вырвался к окну и вывалился в сугроб на мороз минус тридцать. Бежал босиком, не чувствуя холода, к соседям, чтобы попросить помощи.
Когда пришли мужики с ломами, в доме стало тихо. Дядя Витя лежал на полу у разбитого окна, неподвижный. Холодный воздух остановил его странное движение. Врачи позже объяснили это посмертной газовой эмфиземой и температурным шоком, сокращением мышц. Они утверждали, что это обычные рефлексы и оживления не было.
Но я видел его глаза. В них была боль, которую не описать. При похоронах дядю Витю положили в закрытый гроб. Мать плакала, что не дали попрощаться. Я дрожал, стоя в стороне, и холод больше казался безопасным, чем жара того дома.
Я переехал в город, снимаю квартиру. В ней всегда холодно, батареи перекрыты, отопление выключено. Я сплю под несколькими одеялами, но температура не превышает пятнадцати градусов. Я боюсь тепла, боюсь, что что-то внутри меня может «оттаять» и начать двигаться.
